Февраль 2007 - Евгений Дога:Философские размышления

 

Автор симфонии, многих вокально-симфонических произведений, среди которых «Реквием», «Белая радуга», «Да здравствует солнце!», четырех струнных квартетов, балетов «Лучафэрул» и «Венансия», нескольких сборников песен, романсов, пьес для различных инструментов, концертной оперы «Диалог любви» о М. Эминеску и В. Микле на татарском языке, правом на постановку которой обладает Татарстан, – все это тоже Евгений Дога.

Но кроме музыканта Евгения Доги есть еще и тонкий философ с душой ребенка, размышления которого мы представляем вашему вниманию.

О таланте

Наверное, только очень смелый человек может сказать о себе, что он вдруг сам обнаружил, что из него буквально льются музыка или краски, что в его голове складываются поэмы. Я до сих пор сомневаюсь, своим ли делом я занимаюсь. Меня интересует все. И если я чем-то занялся всерьез, то у меня это всегда получается. То, что называют талантом, или даром, – это относительное понятие. Разве можно измерить талант каким-то прибором, есть ли единица измерения потенциальных возможностей каждого из нас? Есть ли какой-то внутренний компас, точно указывающий человеку, на что он должен направить свои усилия: заняться музыкой, живописью, водить трактор или грабить банки? Никто не знает своего предназначения. Мы все занимаемся тем, что у нас хорошо получается, для любого занятия нужны способности, правда, за одни из них хвалят, а за другие – сажают в тюрьму. Поэтому я не могу однозначно ответить на вопрос о том, можно ли почувствовать свое дарование. Однако из ничего не может возникнуть ничего. Даже космическая пустота – это заблуждение. Как может космос быть пустым, если до нас доходят сигналы?! Они должны передаваться посредством каких-либо частиц. Но окружающий мир, среда очень сильно влияют на дальнейшие наклонности. А природа берет свое, она ведь упрямая. Как и Бог, который велик своей «безграмотностью» – он ведь не знает ни географии, ни расовых, ни национальных, ни языковых различий. И, когда человечество дойдет до такой же гениальности, мы сможем вернуться к истокам своей цивилизации.

О свободе самовыражения

В моей семье не было музыкантов. Да и рос я в такое время, когда думать нужно было о выживании, а не о музыке. Но даже в то тяжелое время в нашем селе были два прекрасных духовых оркестра, сохранялись потрясающие традиции. И я рос под их влиянием, впитывал эти звуки так же, как вдыхал прекрасный воздух Кодр. Они играли неповторимую музыку, особенно один из музыкантов – слепой Федот Мурга, который был не просто хорошим инструменталистом, но, я уверен, еще и писал всю исполняемую им музыку: никогда более я не слышал ни у кого таких уникальных мелодий. Наверное, мой интерес к музыке был навеян этими музыкантами.

В то голодное время родители не заставляли детей насильно играть на музыкальных инструментах, как это бывает сейчас. В сознании моих родителей, как и моих односельчан, музыка ассоциировалась в первую очередь с умением играть на свадьбах или других сельских праздниках. Музыку воспринимали как вещь обыденную. Может быть, в таком отношении к ней была своя прелесть, так как дети занимались музыкой, только поддерживая семейные традиции или в силу особой любви к ней. Заставь меня родители часами протирать штаны за пианино, кто знает, получился бы из меня музыкант или нет. Моя внутренняя субстанция, на генетическом уровне, была предоставлена сама себе, и так же, как стебельки тянутся к свету, она нашла возможность выйти из моего сердца. Приведу такую аналогию: когда я иду в незнакомое место и меня кто-то сопровождает, я не запоминаю дорогу. Но если я предоставлен сам себе, то я на всю жизнь запоминаю путь. Наверное, так происходит и с генами: если они предоставлены сами себе, то сами найдут путь, окрепнут, пробьются и никогда уже не «заблудятся». И только тогда, когда человек почувствует, что ему хорошо за инструментом, что это доставляет ему удовольствие, появляется желание самореализации. И тогда кинетическая энергия способна превращаться в духовную.

Кто знает, если бы я попал в литературную среду, может быть, занялся бы литературой. Правда, я одно время писал стихи, но, слава богу, вовремя перестал: я твердо уверен, что человек должен заниматься чем-то одним, и делать это хорошо. Сейчас много таких, кто пытается быть автором и музыки, и слов, и исполнителем, но они напоминают мне шофера, который, ведя машину, одновременно пытается заигрывать с девушкой, жевать жвачку, курить и слушать музыку. Из-за таких чаще всего и происходят аварии. Так же и в искусстве. Нельзя распыляться, нужно сконцентрировать свое внимание на главном. Тысяча ручьев – не значит большая река, это скорее заводь.   

О поэзии и литературном творчестве

Я опубликовал несколько философских эссе, девять новелл – о моей собаке Джойсе, о женщинах, о том, как я стал музыкантом, о матери – на разные темы, в которых, по моему же мнению, я не очень разбираюсь. Наверное, нужно быть очень самоуверенным человеком, чтобы утверждать, что знаешь все о женщинах, или о матери, или о творчестве… Я очень внимательно отношусь к чужому литературному творчеству. Мне небезразличны стихи, на которые я пишу музыку. Посмотрите мои сборники: я, наверное, единственный композитор, который не позволяет писать в них: «Слова такого-то». Я настаиваю на том, чтобы писали: «Стихи такого-то автора». Каким же наглым надо быть, чтобы определять творчество литератора как «слова», ты ведь не называешь себя автором «звуков»! Мне небезразлично отношение к слову. По сути дела, я музыку не сочиняю – я пишу музыку, вычленяю ее из стихов или прозы. Как я могу сказать, что я сочинил музыку к балету «Лучафэрул»? Я ее услышал, вычленил из прекрасной поэзии Михая Эминеску. Услышал среди множества различных звуков, которые нас окружают.  

«Мне приснился шум дождя...», «Мой белый город», вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь», «Баллада» к спектаклю И. Друцэ «Птицы нашей молодости» и другие произведения, нещадно эксплуатируемые в качестве всевозможных заставок на радио и телевидении, – все это написал Евгений Дога. Художник творит в разных областях, он представляет собой единое целое, а не фрагменты, мы же упорно воспринимаем только какую-то одну черту потому, что она кажется нам наиболее характерной для него.

Я выбираю для своей музыки стихи, которые стали классикой. Необязательно авторов в золоченых переплетах, таких как Эминеску или Цветаева. Я обращаюсь и к молодым поэтам, которых когда-то, может быть, тоже назовут классиками. Ведь мы часто предпочитаем признавать классиками авторов только после их смерти, что кощунственно само по себе. А что, извините, великие ныне живущие Григоре Виеру или Андрей Дементьев не являются классиками?! Поэтому я позволил себе соединить в своих «Тетрадях» стихи классиков и современных поэтов, и считаю, что это мое право. Я так и назвал эти тетради – «Романсы на стихи поэтов Серебряного века, а также других замечательных поэтов России». Во вступлении к ним я размышляю о том, имеем ли мы право говорить, что Серебряный век русской поэзии закончился. Разве можно сказать, что определенного числа начался Глиняный век поэзии! Может быть, он продолжается или превратился в Бриллиантовый? Все очень субъективно, и еще неизвестно, насколько правомерно относить поэтов к определенному течению или утверждать, что они к нему не принадлежат.

Я внимательно слежу за литературным процессом, и меня смущает тенденция к классификации: этот, дескать, имажинист, этот реалист, а эти и вовсе «леваки». У нас в Молдове такое отношение тоже было очень модным в одно время. Вот молдавский фольклор, вот румынский, а вот цыганский… Да подождите вы! Если мы считаем, что музыка – это разговор с Богом, то он не делит людей по национальным или географическим признакам. А вы, товарищи музыковеды, врете. С одной стороны, вы говорите о божественной сути музыки, а с другой – хотите ее привести в кабинет ЦК партии и приклеить на нее ярлык.

Слово – это одна из форм выражения человеческой сути. Она, суть, может быть выражена по-разному: словами, музыкой, красками или их сочетанием. Просто есть много способов выразить одну и ту же мысль. Вот Пушкин написал: «Я люблю Вас, Ольга!». А Чайковскому этого показалось мало, и он выразил это особой музыкальной интонацией, придав словам объем и временное развитие.

Об образности

Я не думаю, что творчество имеет какие-то четко обозначенные ходы. Прелесть музыки в том и состоит, что у нее нет какой-то одной формы образного выражения. Она – как китайские иероглифы. В Китае говорят на сотнях абсолютно разных диалектов. Устная речь разнится очень сильно, а вот иероглифы одинаковые и являются универсальным языком. Музыка понятна разным людям. Она звучит одинаково, но воспринимается по-разному. Важны внутренняя субстанция, которая способна распознавать звуки, внутреннее спокойствие. Только спокойный человек способен воспринять ее как золотые зерна, которые на него сыплются сверху. Он может услышать даже тишину, наполненную духовной энергетикой.

О балете «Лучафэрул»

Идея создания балета возникла у нас с Эмилем Лотяну в 1971 году, после плодотворного сотрудничества над фильмом «Лэутары», за который мы получили «Серебряную раковину». Я искал такой сюжет, который позволил бы мне остаться романтиком, но одновременно не ограничивал бы в сценических средствах. Я задумал балет другого типа, если хотите. В нем должны были присутствовать и хореография, и вокал, и декламация, исполненные одними и теми же артистами. Эту работу очень долго отвергали. Считали, что так не принято. Но ведь если делаешь только то, что принято, тогда тебе не место в искусстве. Поэтому я и отложил работу над балетом на 11 лет: мне чего-то в нем постоянно не хватало. Нужно делать только то, что ты чувствуешь, а чувствовать можно только то, что чувствуешь. Тогда мне не хватило сил бороться с системой, и, заметив, что я пишу уже «не свое», я просто отказался от работы. Если бы позже мне не встретились люди, которые меня убедили в том, что моя работа нужна и интересна, я бы никогда не закончил ее. Но они убедили меня, и театр приступил к репетициям еще тогда, когда не были дописаны все партитуры.

Я сейчас читаю в прессе, что в Америке ставятся такие комплексные постановки, и мне очень обидно, что не я первым их поставил еще в 1971 году. Я не говорю о том, что мою идею украли, просто она родилась практически одновременно, но в другом конце света. Такое происходит со многими вещами в мире. Но ведь я мог бы быть признан первым. Мне не чужда определенная амбициозность. Мне нравится, когда меня хвалят, когда дарят цветы или о моей музыке хорошо отзываются!

Знаете, я еще в детстве придумывал какие-то мелодии, и мне очень хотелось, чтобы их сыграл наш сельский духовой оркестр, чтобы меня тоже признали музыкантом. Но я, естественно, даже не смел подходить к музыкантам, и поэтому, мучимый желанием запомнить эти мелодии и не зная музыкальной грамоты, я стал их записывать на бумаге своим собственным способом, при помощи линий, идущих вверх или вниз. Каково же было мое удивление, когда несколько лет тому назад, занявшись компьютерной музыкой, я увидел, что кибернетическое воплощение музыки является точь-в-точь таким, как я рисовал в детстве. Значит, я прав, когда говорю, что музыку не сочиняют, а пишут, вычленяя из окружающего мира, так как невозможно сочинить несуществующее. Все тайны и открытия, как и произведения, витают в воздухе, их надо только вовремя услышать или заметить.

Этот балет должен выразить мою концепцию точно так же, как и мою музыкальную систему, которую постоянно пытались отредактировать. В то же время она очень проста и доступна, как показала моя преподавательская практика, но ввиду того, что она нетрадиционна, ее не понимали. А я не собираюсь от нее отказываться, это делает мою музыку узнаваемой, и мой оркестр звучит не как остальные. Я не сомневаюсь в правильности классических музыкальных учебников, но это не для меня. Но, доказывая свою правоту, я теряю время. Для того чтобы поставили мой первый балет, понадобилось 25 лет. Но ведь я написал еще три балета. Неужели должно пройти еще 75 лет, чтобы я смог увидеть эти постановки?!

 

Людмила Чурару