• 15°
  • 19.22

Дан Пержовски: Радикально и дешево

Сказать, что Дан Пержовски график – ничего не сказать.

Карикатурист – тоже. Граффити – то же самое. Городской художник – да, но слишком уж расплывчато. Пержо, как называют его друзья, прежде всего художник. Из всего этого рождается поэзия. Которую ощущаешь в полной мере, если тебе посчастливиться ее встретить. Мы начали записывать это интервью в Брашове, продолжили в Бухаресте. Потом Дан Пержовски приехал в Кишинев. Перед отъездом мы с ним искали стену. На будущий год.

Дан Пержовски интегрировался в Европу раньше всех современных румынских художников. Но началось все в Румынии в 1989 году, когда его «полуголые» рисунки вызвали сенсацию в СМИ, а затем и в мире. Пержовски научил румын тому, что над политикой и над политиками после эпохи Чаушеску можно и нужно смеяться, особенно тогда, когда они наступают на старые или новые грабли. Живя в Бухаресте, Пержовски, тем не менее, великий кочевник, который колесит между Сибиу, Парижем, Москвой, Лондоном, Берлином, Нью-Йорком или Таллинном чаще, чем мы переходим из одной комнаты в другую.

Он заставляет задуматься чаще, чем заставляет смеяться, поэтому знаменитые музеи, подобные лондонской галерее «Tate Modern» или нью-йоркскому Музею современного искусства, с радостью позволяют разрисовывать свои стены беспощадным мелу или фломастеру Пержовски. Его можно ненавидеть, он может вызывать раздражение, его можно не считать художником, но невозможно отрицать его очищающего влияния на наши мозги.  

Твой отец бежал из Молдовы. Что он тебе об этом рассказывал?

Все мои родные рассказывали о своей жизни в Молдове как о чем-то нереальном. А когда они не хотели чтобы мы поняли, о чем они говорят, переходили на русский. Нас очень настораживал этот язык, потому что на нем принимались решения. Мой дедушка был инженером-агрономом и отвечал за сеть, которая в те времена была больше уезда. Из-за дедушкиной работы всей семье приходилось переезжать то в Черновцы, то в Сороку – эти названия ни о чем мне не говорили, но я их запомнил. Мой отец родился уже в Ботошанах. Это и спасло его, когда в Бессарабию вторглась красная армия. В моей семье о Молдове говорили как о великой утрате, рассказывали о саде, о доме – обо всем, что потеряли. Им пришлось уехать с двумя чемоданами. Сначала женщины поехали в Куртя-де-Арджеш, а затем мужчины в Сибиу. Впоследствии они объединились. Но, ты знаешь, они очень мало говорили обо всем этом.

В какой части Молдовы они жили?

Я не могу ответить точно, мне знакомы следующие названия: Кишинев, Черновцы, Сорока… Думаю, жила семья все-таки в селе. Приехав в Сибиу, мой отец умирал от голода. Этнические немцы, которым сегодня отводится важное место в румынской культуре, говорили: эй вы, здесь Германия, убирайтесь! Им приходилось собирать на окраине города землянику или грибы и продавать их на рынке, чтобы заработать хоть немного денег. Думаю, поначалу им пришлось очень нелегко. Когда у тебя ничего нет, тебя никто не любит, тебе приходится полагаться на чью-то милость… Голод заставил отца завербоваться в злополучную дивизию Тудора Владимиреску. В боях с немцами он дошел до Татры. Думаю, тогда ему было около 17 лет. Об этом он тоже ничего не рассказывал. Это было ему неприятно. Сестра отца, которая жила с нами, иногда заговаривала об этом, но ее рассказы не были связаны с каким-то определенным местом и были овеяны детской ностальгией. В семье она была обиженным судьбой ребенком. Когда-то она сломала ногу, и та неправильно срослась. Она на всю жизнь осталась хромой. Ее рассказы были ужасны. У двух ее сестер были очень густые волосы, а у нее нет, и они все время стригли ее коротко, чтобы волосы стали гуще. Когда однажды она заплакала и сказала, что хочет носить банты, ей приклеили бант к голове. Вот такие рассказы, которые не обязательно соотносились с молдавской действительностью… И все же мы усвоили некоторые стереотипы о той земле, на которой прорастает все, что ни посеешь, где яблоки крупнее, а сливы слаще. Там всегда всего было больше. Дедушка не поехал в Румынию вместе со всеми, потому что не хотел оставлять дом, и связь с ним прервалась. Даже не знаю, что с ним стало… 

Когда ты впервые приехал в Кишинев, было ли у тебя чувство, что ты вернулся на Родину предков?

Ты знаешь, ехать туда мне было страшно. Хотя тетя, сестра отца, часто говорила мне: если ты когда-нибудь туда поедешь… Думаю, они боялись еще и столкновения того, что увидят в действительности, с тем нереальным миром, который существовал в их воображении, но такой возможности им и не представилось. Отец умер сразу же после революции 1989 года, в 1991, тетя ненадолго его пережила. В определенный момент пошли разговоры о том, что все семьи беженцев получат возможность вернуть земли, которыми там владели, но это оказалось просто бюрократической затеей, в которой была замешана румынская мафия…

В Сибиу живет много семей беженцев из Бессарабии, которые хорошо знакомы друг с другом. Когда я впервые оказался в Молдове, я отправился в Фонд Сороса – на охраняемую территорию, на кусочек мирового сообщества в Кишиневе. В следующий раз, когда я приехал по приглашению Владимира Уса из ассоциации «Oberliht», соприкосновение с окружающим миром оказалось более тесным. Я ел в настоящей столовой, как в старые времена, с большими столами и пустыми пространствами. Тогда я еще глубже проник в реальность, до тех пор мне не известную.

Каким тебе показался Кишинев, был ли он похож на румынские города?

Кишинев показался мне одновременно и симпатичным, и ужасным. С одной стороны, он гораздо современнее, чем его себе представляешь, потому что Молдова и Кишинев всегда ассоциировались с бедностью и с чем-то ужасным; с другой стороны, нельзя обойти вниманием вопрос самоидентификации и языка. Можно купить газету, на первой странице которой будут опубликованы статьи на румынском языке, а внутри на русском. Невероятно. Вообще я адвокат меньшинств. Например, тем, кто рождается в Сибиу, неплохо было бы изучать в школе и венгерский, и немецкий. Я не понимаю, почему этого не делается, ведь это так легко. В Кишиневе меня раздражало, что никто меня к этому не подготовил, никто ничего не сказал.

И еще кое-что. Я хотел обменять сто долларов в гостинице, но за столом регистрации никого не было, и я позвал сотрудников. Меня спросили: ты позвал нас только ради сотни долларов? Я был шокирован тем, что все в Молдове происходит как в каком-то другом фильме. Мне было нелегко освоиться в этой стране. В ней все время была политическая напряженность, не было мира. Если она и показалась мне интересной, то только благодаря людям.

Ты городской художник, творящий в определенном контексте. Смог ли бы ты жить в селе?

Не думаю, что я смог бы там жить. Мне нравится город. Когда мы с Лией куда-то приезжаем, я уже не хожу по музеям, мне нравится сидеть на улице, смотреть на людей, пить кофе. Не думаю, что смог бы привыкнуть к деревенской жизни. Я не находил бы там себе места. С другой стороны, я не знаю, не могу знать. Сейчас у нас, горожан, есть повод для радости – в нашем огороде созрели три клубники. Лия готовит суп из салата, выращенного в нашем огороде. Огород размером со стол, а Лия волшебница!

Сколько обложек ты оформил? Я слышал, с какой огромной любовью ты говоришь о книгах. Как ты хранишь книги, для которых оформлял обложки?

В самом начале именно этим – оформлением обложек и плакатов – я зарабатывал на жизнь. Я жил искусством. Я любил литературу и любил искусство. Я оформлял книги, которые сам читал, и это мне очень нравилось. В те времена это была проза, сейчас меня больше вдохновляет поэзия… Сегодня я не занимаюсь оформлением обложек постоянно, потому что у меня уже нет на это времени, а мои интересы сместились в политическую и социальную плоскость. Но в этом деле я и не был лучшим, у меня были очень большие требования к самому себе, и мне не нравилось то, что я делаю. Я даже создал серию иллюстраций на политическую тематику, кажется для издательства «Nemira»: проиллюстрировал книгу по политической теории в стиле современного искусства. Это было в те времена, когда меня считали настоящим «аятоллой» открытости к Западу. Я даже задумывался о выставке. Возможно, из всех этих иллюстраций, собранных воедино, и можно создать нечто вроде мегаобложки, не знаю, посмотрим. Все эти годы я как будто бежал, мне не хватало терпения и времени внимательнее ко всему присмотреться и осмыслить.

В последнее время я оформляю обложки только по личной просьбе автора и только если согласен с тем, что им написано. Примерно до 2000 года я брался за все. Теперь стал более избирательным. Потому что окружающий мир не избирателен по отношению к тебе, тебе никто не помогает, никто не заботится о тебе. Твои намерения могут быть самыми благими, но ты не знаешь, чем это обернется. Сегодня у тебя есть мотив, а лет через 50 мотив может показаться другим. Я находился под полным контролем в течение 28 лет, поэтому сегодня я занимаюсь тем, чем занимаюсь. Когда я куда-то иду, мне не нужны техники, помощники, лестницы, ящики, страховка, я сам иду и устанавливаю свою работу, чем огорчаю музейных работников – лишаю их работы.

Возможно, Румыния и не изменилась, но изменился я. Во мне произошли глубокие изменения. После падения коммунистического режима мои убеждения стали крайне правыми. Чертово государство, в котором все продается, черт бы вас всех побрал… Сейчас убеждения вернулись на прежнее место. Я не могу желать небольшого государства и великого Патриция. Я хочу, чтобы государство вновь стало сильным, потому что только государство можно привлечь к ответственности за инвестиции в культуру и искусство. А каждый человек в отдельности говорит: нет, это мои деньги, я могу делать с ними что захочу. Так я вернулся туда, откуда начинал. Я оформляю плакаты и обложки только для активистов: Рошия Монтанэ, Никушор Дан … Для людей, которые хотят что-то сделать. Я стараюсь следить за тем, где появляются мои иллюстрации, потому что они несут в себе политическую и социальную нагрузку. 

Однажды ты устроил акцию в Кишиневе, ползая по тротуару…

Все, что связано с Молдовой, для меня чувствительно. Мой отец умер, так и не успев побывать там. Часть его семьи тоже отошла в мир иной, а у меня нет детей, так что история нашей семьи возможно прервется. Та моя акция, которую я назвал «РАДИКАЛЬНО и ДЕШЕВО», была попыткой продемонстрировать политическую концепцию Молдовы и Румынии. Я ползал по земле, по тротуару с микрофоном и описывал все то, что видел на асфальте. Каждая трещина с близкого расстояния казалась настоящим каньоном. Я постоянно обращался в Центр за указаниями, в каком направлении мне ползти.

Я провел еще одну акцию. Она называлась «Размышления на пере-» и была посвящена всему, что связано с переиспользованием, переработкой, пересиливанием, пере-пере-пере-… Я прочел всю главу из дневника Паула Гомы о Бессарабии. Я читал ее за столом, вслух, и каждый, кто садился рядом, меня слышал. В этом и заключалась акция. 

Обе акции предполагают выносливость, сопротивление, контекст. 

Мне очень нравится то, что делает группа молодых художников «Oberliht». Я нахожу ужасно интересным то, что там происходит. Им не позавидуешь: лишения, визы… Мы казались экзотичными, теперь уже нет. Я восхищаюсь тем, что они делают и приезжаю к ним, когда бы они меня ни пригласили. Мне понравилось многообразие Кишинева. Рынки с их торговлей на выживание, очень реальные и настоящие. Меня это испугало, я жил на съемной квартире, это показалось мне очень странным. Образ Молдовы с деньгами и мафией пугает, кажется очень жестким. Я как художник рисую то место, в котором бываю, но не претендую на то, что хорошо его знаю. Как сказать, я не потерял сознание от любви, но страна и не отвергла меня, место показалось мне интересным. Есть какое-то очарование в этой технической отсталости или в очень теплых традициях встречи гостей, которые кажутся уже чем-то экзотичным для общества, которое прошло через все это и забыло об этом. Одну историю я вспоминаю до сих пор. Я организовал выставку, перформанс, после которого, должна была пройти конференция. Мы отправились пить вино к одному из местных жителей, за Кишиневом. Начало было хорошим – гость, вино, мы пили, ели, пили, ели… Приближалось время конференции, а мы все пили, ели, рассказывали. Организаторы отменили конференцию и все вместе приехали туда. С одной стороны, конференция не состоялась, с другой стороны, людям не часто выпадает возможность приобрести такой опыт или они не могут себе этого позволить. С одной стороны хорошо, с другой… Кишинев еще сохранил это очарование. Язык там богаче, архаичнее. Они говорят и понимают каждое слово, мы слов уже не понимаем. Это располагает, ты общаешься на том уровне, на котором и подумать не мог. Но одного этого не достаточно. Ягненок, вино… Кстати, мы бывали в криковских подвалах. Километры, которые преодолеваются на тракторе, на грузовике. Вот так, пьешь, пока не начинаешь видеть все вокруг в розовом свете. Я оставил запись: Петре Роман, был, понравилось… Невероятное приключение!

Думаю, не случайно и в литературе, и в музыке появился тип творчества, пришедший из тех мест, который отличается то того, что делается в Румынии. И юмор, и агрессивность, и другой, весьма интересный способ заниматься обычными делами. Мне очень нравится то, что там делают, потому что там всего намного меньше, чем есть у нас, где мы посыпаем голову пеплом, говоря, что у нас нет ничего.

Интервью:  Александру Вакуловски

Потрет: Роман Рыбалев   

Перевод: Berlizzo (www.berlizzo.md)

www.punkt.md

Мнение
ЕСТЬ ВОПРОС? НАШЛИ ОШИБКУ?
Вы находитесь на новой версии портала allmoldova. У вас возникли вопросы, касающиеся работы сайта? Или вы обнаружили ошибку? Напишите нам
Узнать больше
ПРОДВИЖЕНИЕ
ВАС ТОЧНО ЗАМЕТЯТ
Продвижение вашей компании, товаров и услуг в интернете
Узнать больше
КОПИРАЙТИНГ
ПИШЕМ О ВАС И ДЛЯ ВАС
Реальные, а не скопированные в интернете, новости о вашем бизнесе для размещения на вашем сайте, в социальных сетях, на сайтах интернет-медиа
Узнать больше